ХУДОЖЕСТВЕННАЯ КРИТИКА 1820-х гг.

Двадцатые годы, особенно первая половина, в высшей степени интересное время, достойное тщательного изучения. Его отличает исключительная насыщенность общественной жизни, обилие различных обществ, от масонских до сугубо научных, от мирных просветительских до тайных революционных. Это время, когда гражданственные свободолюбивые идеи овладели умами большой части дворянского общества. Напрямую смыкаясь с просветительством, те же идеи стали близки многим людям, даже и далеким от планов решительного переустройства социального уклада в России. «Я был в то время отъявленным либералом, — вспоминал Н.И. Греч, — напитавшись этого духа в краткое время пребывания моего во Франции (в 1817 году). Да и кто из тогдашних молодых людей был на стороне реакции?»

Требование конституции и реформ почти открыто провозглашалось в патриотически мыслящих дворянских кругах, преимущественно в среде офицеров. И одновременно усиливались антагонистические, светские и духовные силы, охранительно-консервативные, националисти-ческие по своей сути.

Разгром восстания декабристов стал рубежом двух эпох. После 25-го года в стране восторжествовала политическая реакция. Был введен новый жесткий цензурный устав. В России началась эпоха полного и абсолютного самодержавия Николая I. В большей степени это отразилось и в мироощущении людей: породило чувство тревоги за жизнь близких, арестованных и сосланных по делу о декабристах, состояние страха за свою судьбу, приспособленчество, низкопоклонство. Бывший либерал Греч стал сотрудником соглядатая и доносчика Фаддея Булгарина. И сколько было таких! Но оставались люди, сохранившие верность понятию чести и достоинства. Их тоже было немало!

Б периодике, в литературе, критике, в теоретических статьях по вопросам культуры не видно столь резкой границы. Заметно лишь, что уменьшилось количество изданий и в журналистику проник дух верноподданнического почтения к власти («Северная пчела» и др.). В общем же граница — до и после 1825 года - постепенно как бы смещалась к концу десятилетия, когда начался новый этап, известный как «тридцатые годы».

В целом 20-е годы — оригинальный и самобытный период истории отечественной духовной культуры, более сложный и противоречивый, чем предваряющие его 1810-е годы, хотя между ними существует прямая преемственность. Патриотические идеи предвоенной и послевоенной поры не только не исчезли в 20-е годы, но получили новый смысл: полного самопожертвования во имя будущего обновленного Отечества. Их отразило литературное творчество декабристов и близкая им журналистика. Они органически сплетались с мыслями о народе, народности искусства и литературы.

В первой половине и середине 20-х годов, почти одновременно в теории и творческой практике, шло формирование нового направления — романтизма. Эстетике и литературной критике принадлежит в том видная роль. «В 1822—1825 годах формируется романтическая эстетика как таковая в статьях П.А. Вяземского, в первых литературных опытах «архивных юношей» — деятелей «любомудрия» В.Ф. Одоевского и Д.В. Веневитинова, в заметках
И.Я. Кронберга (выступившего печатно в 1825 году) и трактате «Опыт науки изящного»
А.И. Галича (1825). Существенную роль сыграл в этом процессе и трактат О.М. Сомова
«О романтической поэзии» (1823), хотя автор не был сторонником романтической эстетики и даже подверг ее критике» — так писал современный исследователь З.А. Каменский. К этому можно добавить, что через «любомудров» в Россию проник немецкий романтизм. Примерно в те же 1824—1825 годы участники этой группы, С.П. Шевырев, Н.Л. Мельгунов, В.П. Титов, организовали перевод книги писателей-романтиков В. Вакенродера и Л. Тика «Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком» (М., 1826).

«Литературные опыты» стоят у истоков появления романтизма в России. Собственно, о нем заговорили еще на рубеже веков, когда Н.М. Карамзин ввел термин «романический». Близкое к нему слово «романтический» вошло в обиход позже, но зато очень основательно. Уже в 1822 году на страницах «Сына Отечества» П.А. Вяземский писал, имея в виду Байрона и Пушкина: «"Шильонский узник" и "Кавказский пленник", следуя один за другим, пением унылым, но вразумительным сердцу, прервали долгое молчание, царствовавшее на Парнасе нашем. ... Явление упомянутых произведений, коим мы обязаны лучшим поэтам нашего времени, означает еще другое: успехи посреди нас поэзии романтической». В 1823 году в журнале «Соревнователь просвещения и благонравия» О. Сомов утверждал: «Мы, согласуясь с общим употреблением, станем называть новейшую поэзию, не основанную на мифологии древних и не следующую раболепию их правила, — поэзией романтическою.

Об особенностях такой поэзии, о ее содержании много спорили (О.Сомов «О романтической поэзии», 1823; К. Рылеев «Несколько мыслей о поэзии», 1825; известен набросок статьи Пушкина «О поэзии классической и романтической» того же 1825 года, мн. др.). Отсюда шел прямой путь к размышлениям о романтизме «вообще»: в поэзии, прозе, живописи, музыке и др. Большинство сходилось в одном: романтизм — это современное, новое явление, враждебное устаревшему классицизму в литературе. Пушкин называл романтизм «парнасский афеизм», т.е. атеизм, отрицающий прежних богов классицистического Олимпа.

Почти все сходились в отрицании классицизма, но содержание, метод и задачи романтизма определяли по-разному, от сугубо современного течения до вневременного, присущего всем народам всех времен. В.К. Кюхельбекер, к примеру, в статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической в последнее десятилетие» писал: «Свобода, изобретение и новость составляют главное преимущество Романтической поэзии перед так называемою классическою позднейших европейцев». Рылеев, напротив, утверждал, что «на самом деле нет ни классической, ни романтической Поэзии, а была, есть и будет одна истинная, самобытная Поэзия, которой правила всегда были и будут одни и те же». Если первый ждал в будущем поэзию народную, «истинно русскую», то второй видел будущее несколько иначе: «Итак, будем почитать высоко поэзию, а не жрецов ее и, оставив бесполезный спор о романтизме и классицизме, будем стараться уничтожить дух рабского подражания и, обратясь к источнику истинной Поэзии, употребим все усилия осуществить в своих писаниях идеалы высоких чувств, мыслей и вечных истин, всегда близко к человеку и не довольно ему известных».

Первая статья появилась в альманахе «Мнемозина» 1824-го, вторая в «Сыне Отечества»
1825 года, т.е. обе почти одновременно.

Позднее историки искусства определили романтизм, европейский и американский, как «реакцию на рационализм и самоуверенный оптимизм эстетики классицизма и философии Просвещения. Как особый вид мировоззрения и художественное направление, романтизм был основан на устремлении личности к безграничной свободе, на ее тяготении к бесконечности, к духовному совершенству и к недостижимому идеалу, на пафосе творчества /.../ Апология Гения, вера во всемогущество художника, обращение к инстинкту, интуиции, импульсу вносили в искусство романтизма дух бессознательной стихии, не контролируемой разумом; творческий акт становился таинством, сближался с мистическим откровением».

К этому следует добавить, что в разных странах романтизм имел свою специфику и что в России отчетливо видны два периода его истории. А.П. Валицкая в диссертации, посвященной проблеме романтизма в русской живописи первой трети XIX века, доказала, что первый может быть назван героическим, второй, после 1825 года, «трагическим».

Знатоки истории литературной критики установили несколько основных течений: «элементы раннего индивидуалистического романтизма» (Батюшков и Жуковский), «гражданский романтизм декабристов и близких к ним современников» (А. Бестужев, Кюхельбекер, Рылеев и Вяземский), «философско-идеалистический романтизм» (Галич, Веневитинов, В. Одоевский) и «элементы программы демократического романтизма» (Н. Полевой и Кс. Полевой); Надеждин, Пушкин и Гоголь были обозначены - «на подступах к реалистической критике». Такая схема принята в «Учебнике по истории русской критики» (имеется в виду литературная). Она достаточно жестка и условна. Но в ней есть известная доля целесообразности, обусловленная характером издания - учебник, ибо он предполагает четкую систематизацию материала. Есть и определенная часть истины, поскольку содержит реальную картину сложных внутренних течений в русском роман-тизме. Думается, сколь бы спорными ни казались намерения авторов учебника «прикрепить» того или иного писателя только к одной группе, все же эта схема представляется более удачной, чем господствовавшее долгие годы деление писателей на прогрессивных и реакционных романтиков.

В художественной критике сложилась иная картина. Здесь не только не было столь разветвленной системы внутренних течений в русле единой романтической критики, но сама она лишь формировалась. Хотя, конечно, имелись тенденции нового (о них подробно шла речь во второй части книги). В целом же, как точно заметила Н.Н. Коваленская в книге, специально посвященной отечественному классицизму, «критика в области изобразительных искусств значительно отставала от литературной».

Тому было много причин. Одна из важнейших непосредственно связана с художественной практикой того времени. В отличие от литературы, где классицизм безнадежно устарел, в архитектуре и скульптуре его достижения в поздней стадии — ампире - были очевидны. (Достаточно напомнить о памятнике Минину и Пожарскому И.П. Мартоса и о других.) Они во многом определяли художественные вкусы общества.

Этому отвечал и уровень теории изобразительных искусств. Классицистическая эстетика звучала в полный голос. Только в 1825 году увидел свет труд А.И. Галича «Опыт науки изящного», своего рода манифест «философско-идеалистического» романтизма в искусстве. Однако и эстетика, и теория классицизма не исчезли сразу же. Они все еще владели умами творческой интеллигенции, хотя то был не «чистый» классицизм, он существенно отличался от классицизма XVIII века.

Одновременно идеи романтизма через художественную литературу и литературную критику оказывали свое воздействие на вкусы людей, с каждым годом все более сильное. Таким образом, сосуществовали и одновременно противостояли классицизм и новое направление – романтизм.