НАЧАЛО ХiХ ВЕКА. «ВЕСТНИК ЕВРОПЫ» И «СЕВЕРНЫЙ ВЕСТНИК»

XIX век как воистину новый наступил для современников не в 1800 году, а 1 марта 1801 года, с концом мрачного царствования Павла I. Новый царь виделся полной противоположностью «тирану» Павлу. В дворянских кругах знали, что Александр сочувствует преобразованиям в стране, что он обещает реформы и даже всерьез обсуждает их в кругу ближайших друзей. «Дней александровых прекрасное начало» — так назвал первые годы нового века Пушкин. То было время надежд и ожиданий.

Казалось, ожили надежды на просвещенного и справедливого монарха. А с ними получила новый импульс идея «общественного узла», «взаимного долга» сословий во имя сохранения общественного порядка и процветания отечества.

«Служение Отечеству», «Долг перед Отечеством» — то были не громкие фразы, а непременный «кодекс чести», который приняло поколение молодых людей, вошедшее в жизнь в начале XIX столетия. Для большинства «пожертвовать жизнью ради Отечества» стало нравственным императивом. Они доказали это на полях сражений 1805-1807 и 1812-1814 годов. Это коснулось всех сословий. Впервые войну с захватчиками назвали Отечественной, т.е. общей для всех «сынов Отечества».

Предыстория этого великого общего национального подъема - самое начало XIX века. То была пора беспримерной общественной активности. По воспоминаниям одного из современников, в 1801 году «вся Россия была в поэтическом упоении». «Вновь раздался голос литературы...  Появились журналы. Заговорил Карамзин в «Вестнике Европы». Дремавшие дотоле юношеские силы пришли в брожение».

«Вестник Европы» Карамзин основал в 1802 году и руководил им в течение двух лет. «Литература и политика составят две главные его части», — писал он.

Изобразительные искусства здесь, как и в «Московском журнале», не были предметом исключительного интереса Карамзина. И все же, ставя перед собой задачу информировать читателей о жизни Европы (в строгом соответствии с названием издания), редактор знакомил их и с новостями в мире искусства. Таких известий немного, но они есть. Уже в январском номере
1802 года было сообщение о народном, т.е. по подписке, «британском памятнике», говорилось о проекте Д. Флаксмана для монумента «великих побед Британии». В следующем, также январском номере, речь шла о «новом монументе Вергилия» — об открытии медного бюста поэта в Мантуе.

Особенно интересна статья, помещенная в октябрьском номере того же 1802 года — «Описание примечания достойной картины французского живописца Жироде», т.е. полотна «Оссиан, встречающий тени французских воинов» (1802).

Оссиан — мифический воин-бард, якобы живший в III веке в стране древних кельтов в Шотландии. Герои его эпоса — грозные витязи и их возлюбленные, невесты, жены. Это люди «естественной», не тронутой развращающим влиянием цивилизации жизни, а посему они
(в соответствии с предромантическими умонастроениями читателей «Поэм Оссиана» на рубеже XVIII и XIX веков) смелы, прямодушны, благородны. Витязи Оссиана «обладают чувствительными нежными душами, они склонны к печальным медитациям даже в часы веселья». Но прежде всего они — воины, «геройская смерть на поле боя, которую барды увековечивают в потомстве, считается высшим благом».

Восхваление воинов, павших в походах, — тема картины, заказанной Жироде для загородного дома Наполеона в Мальмезоне. «Содержание картины суть следующее: руководимыя Победою, тени французских героев, умерших за Отечество, приходят в воздушное жилище к теням Оссиана и героям его, которые торжествуют с ними праздник дружества».

На первый взгляд это может показаться вполне отвечающим классицистической идейности: прославление подвига во имя Отечества. Однако решение столь неожиданно и так далеко от классицизма, что работу Жироде по справедливости относят к раннему романтизму. И далеко не случайно Давид, «увидев эту картину, с раздражением сказал Делеклюзу: "Он сошел с ума, этот Жироде! Он сошел с ума, или я ничего не понимаю в живописи!"

В самом деле, мистическая сцена за гробом, смешение как бы живых французов в современных мундирах и бестелесных теней воинов Оссиана, смесь реальных знамен французской армии и потусторонних духов, странное, полумистическое, полуестественное освещение — все лишено логической четкости и композиционной стройности, присущих живописи классицизма.

Судя по всему, редактор «Вестника Европы» вполне принял такую живопись. «Действие сей картины, написанной для первого консула, удивительно» — так начинается статья. Далее излагаются древние предания об Оссиане, дается подробное описание большинства изображенных. «Группа французских героев исполнена души и жизни. Многие головы суть действительные портреты, так что их всякий узнает». Подробно говорится о восприятии зрителя. «Две вещи поражают его: великая сложность и чрезмерное сияние, следствие воздушных метеоров, которыми освещена вся картина и которые над воинами морвенскими бледны, а над Победою, предшественницею французских героев, ярки и лучезарны».

Эффект «чрезмерного сияния» сразу же бросается в глаза. Он как бы предвосхищает те приемы в живописи, что стали излюбленными у более поздних романтиков: борение контрастных по силе света и цвету источников освещения, отвечающих психологическому напряжению в сюжете картины, драматическому борению человеческих страстей. Колористическое решение полотна, столь отличное от классицистических традиций, основанных на закономерностях рассеянного дневного, по сути нейтрального, света, сблизило Жироде с романтиками первой четверти века.

Автора статьи о Жироде восхищают изображения ликующих «морвенских женщин». «Их лица не французския милыя и не греческия прекрасныя, хотя они ближе к последним; такие черты можно найти только в английских или шотландских красавицах. Видно, что художник, взяв их за образец, дошел в мыслях своих до совершенства красоты, свойственной их климату во времена героическия». Примечательно, что и здесь видны черты романтического метода. У Жироде прекрасное (лица женщин) основано не на закономерностях античной скульптуры, а, как пишется в статье, на характерных национальных особенностях лиц современных европейских народов. Это, скорее, отвечает романтическому видению красоты.

Таким образом, автора статьи о картине Жироде можно считать сторонником новых романтических тенденций в живописи. Имя его остается неизвестным: в «Вестнике Европы» глухо сказано — «Из Декады», т.е. из журнала под этим названием.

Переведенная с французского статья о картине Жироде важна в связи с изучением истории русской художественной критики. Она была перепечатана в журнале Карамзина, следовательно, знакомила русских читателей с новыми явлениями в искусстве, открывающими романтизм в живописи. Пожалуй, здесь первая статья, где с одобрением говорилось об этом. Показательно уже само название — «Описание примечания достойной картины Жироде».

Появление такой статьи в журнале Карамзина характеризует и его художественные симпатии. Нельзя ведь предположить, что он напечатал бы в своем журнале нечто, с чем был принципиально не согласен. С другой стороны, интерес Карамзина к первым шагам романтизма в искусстве не был ни случайным, ни неожиданным. Он любил слова «романический», и его самого с полным основанием можно отнести к тем, кто прокладывал пути для романтизма в литературе. Сентиментализм, как известно, предваряет романтизм, и некоторые литературоведы называют его преромантизмом.