РАЦИОНАЛЬНАЯ И ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ В СИСТЕМЕ КАНТА

Для того чтобы оценить детали кантовских находок в 70-е годы и уточнить отношение между психологией и трансцендентальной философией в целом. Надо рассмотреть лекционную трактов-ку Кантом психологического материала. Из довольно большого числа дошедших до наших дней психологических лекций Канта в качестве отправной точки уместно взять курс по метафизике конца 70-х годов, известный под названием «Первой лейпцигской записи». Выбор именно этого курса, в рамках которого Кант читал лекции по эмпирической и рациональной психологии, представляется удачным по следующим соображениям. Во-первых, он прочитан Кантом в период завершения подготовительной работы над «Критикой чистого разума» и может оказаться полезным при интерпретации ряда ее положений. Во-вторых, психологические части данного курса, которые в дальнейшем будут именоваться «Психология L1», отличаются цельностью
и полнотой, не характерной для большинства других аналогичных текстов. Кроме того, первый издатель «Первой лейпцигской записи» в 1821 году К.Г. Пелитц, опиравшийся при подготовке текстов к публикации непосредственно на (ныне утраченные) конспекты кантовских лекций, отмечал, что он подверг первоначальный текст неизвестного слушателя Канта мелкой редакцион-ной правке, устранив из него лингвистический брак, характерный для устной речи. Это означает, что данным записям в целом можно доверять – в отличие от ряда других они были сделаны
«с голоса», а не по памяти. Разумеется, в дальнейшем к рассмотрению будут привлекаться
и другие лекции Канта, а также материалы его рукописного наследия и, конечно же, опубликован-ные Кантом при жизни работы. Ориентиром, однако, будет оставаться «Психология L1». Этот лекционный курс состоит из двух частей, эмпирической и рациональной психологии.

Но начинает Кант с общего введения, где он пытается определить место психологии в системе наук. Психология встроена в физиологию как науку о природе. Если физиология создается как наука, трактующая о предметах чувств вообще, то это космология (если о вещах вообще, то онтология). Соответственно, общая физиология может быть конкретизирована или в физику как науку о предметах внешнего чувства, или в психологию как науку о предметах внутреннего чувства. В свою очередь, эти дисциплины, продолжает Кант, могут быть двух видов: рациональными или эмпирическими. Он говорит, что «рациональная психология есть познание предметов внутреннего чувства, поскольку оно получено из чистого разума», а «эмпирическая психология есть познание предметов внутреннего чувства, поскольку оно почерпнуто из опыта». Согласно этой классификации, подобную которой мы встречаем и в архитектоническом разделе «Критики чистого разума», эмпирическая психология параллельна эмпирической физике, рациональная – «рациональной физике». Последняя, которую Кант называл также «чистым естествознанием», являет собой реальную систему априорных синтетических знаний, каркас которой составляют «основоположения чистого рассудка», вытекающие из категорий. Логично было бы предположить, что аналогичную систему образует и рациональная психология.
В «Критике» Кант, однако, отрицает это. Он поясняет, что, в отличие от рациональной физики, базирующейся на созерцательно данном синтетическом понятии материи как устойчивого протяженного субстрата телесных изменений, рациональной психологии как науке о предмете внутреннего чувства просто не на что опереться в априорных синтетических познаниях. Форма внутреннего опыта – время, но во времени нет ничего постоянного, за исключением тождественного Я, с которым, однако, не связано никакого созерцания и которое не может рассматриваться как аналог материи. Поэтому в первом издании «Критики» Кант утверждает, что в рациональной психологии «ничего нельзя познать синтетически a priori из понятия мыслящей сущности» и что рациональная психология «как наука, превышающая силы человеческого разума, терпит крах». Таким образом, параллель между рациональной физикой и рациональной психологией оказывается весьма условной. Рациональная психология скорее стоит в одном ряду
с другими науками чистого разума, тщетность притязаний которых на познание показана Кантом
в «Критике чистого разума». Так что Кант без видимых противоречий может сочетать указанную выше классификацию философских наук с принципиально иной схемой, изложенной в начале диалектического раздела «Критики». Согласно этой схеме, человеческий разум с необходимостью порождает три предельных понятия, или «идеи»: души как последнего основания всех субъективных состояний, мира и Бога. Каждая из них указывает на сверхчувственный объект, составляющий предмет трех наук, претендующих на априорное познание, но не достигающих его, поскольку эти вещи в себе непознаваемы: рациональных психологии, космологии и трансцен-дентальной теологии. Нельзя, однако, не заметить, что вторая классификация представляет предмет рациональной психологии в существенно ином виде, чем первая. Одна трактует его
в качестве души как вещи самой по себе, другая – души как явления. Это значит, что за термином «рациональная психология» у Канта стоят две дисциплины: аналог чистого естествознания для внутреннего чувства (рациональная психология в естественнонаучном смысле) и наука
о мыслящем Я как вещи самой по себе.

Их смешение было исторически обусловлено тем, что еще незадолго до выхода «Критики чистого разума» Кант, как мы еще увидим, сближал внутреннее чувство и «первоначальное» созерцание, открывающее Я как вещь саму по себе. Отказавшись от этой теории, он по инерции отказал в праве на существование и рациональному учению о душе как явлении. Но затем произошел частичный откат. В предисловии к «Метафизическим началам естествознания», работе, где Кант эксплицирует принципы рациональной физики, заявляя, что они допускают математическое конструирование, без которого они были бы лишены объективной значимости, он возвращается и к теме рационального учения о предмете внутреннего чувства. В духе первого издания «Критики» Кант замечает, что «математика неприложима к явлениям внутреннего чувства», но тут же оговаривается, что по крайней мере один априорный математический закон – «непрерывности», к душевным изменениям применить все же можно. И хотя он добавляет, что это применение было бы несопоставимо по своему масштабу с использованием математики
в естествознании, по сути ситуацию это не меняет. Как известно из «Критики чистого разума», закон непрерывности связан с априорными основоположениями чистого рассудка. Если он действует в области предметов внутреннего чувства, значит априорное познание души как явления все-таки возможно. Да, собственно, как иначе Кант мог бы говорить об универсальной значимости категорий? К явлениям внутреннего чувства должны быть применимы все априорные понятия рассудка, за исключением, возможно, субстанции и взаимодействия. В общем, Кант косвенно признает, что поспешил с устранением рациональной психологии как науки об априорных законах внутреннего опыта, хотя и не хочет полностью отказываться от старых схем, и подчеркивает, что,
в отличие от эмпирической физики, эмпирическая психология, принципы для которой должна была бы задавать рациональная психология в ее естественнонаучной функции, не может назваться наукой. Как видно, недооценка Кантом перспектив рациональной психологии отрицательно повлияла и на его отношение к эмпирическому учению о душе. Впрочем, сами по себе отсутствие или узость априорной основы были бы еще не так страшны. В этом плане эмпирическая психо-логия находится в том же положении, что и, к примеру, химия. Последнюю Кант считает «систе-матическим искусством или экспериментальным учением». Проблема, однако, в том, что разде-ление различных компонентов внутреннего опыта, которое было бы необходимо для проведения точных психологических экспериментов, может производиться нами только в мысли, а не реально, не говоря уже о том, что наблюдение само по себе изменяет и искажает состояние наблюдаемого предмета. Поэтому, заключает Кант, эмпирическая психология может быть лишь система-тическим естественным учением о внутреннем чувстве, т.е. естественным описанием души, но не наукой о душе и даже не психологическим экспериментальным учением.

Но остается вопрос, к чему должно стремиться это учение о внутреннем чувстве? Иногда Кант высказывался в том духе, что эмпирический психолог должен открывать частные законы психической жизни. В реальности, однако, при изложении эмпирической психологии Кант обычно ограничивался описанием основных душевных способностей. И кажется, что в этом и состоит ее главная задача. Но тут нас поджидает новая трудность. Не совсем понятно, как именно Кант понимает такое описание. Ведь интроспекция, на которой базируются психологические дескрипции, может открывать не только какие-то частные случаи применения познавательных
и иных способностей, но и их сущностную структуру. В таком случае полученные результаты могут иметь всеобщий характер и сопровождаться непосредственной очевидностью. При этом эмпирическая психология, правда, окажется скорее аналитической, чем синтетической дисциплиной, но это нисколько не снизит ее ценность. Она действительно будет заниматься только тем, что уже смутно известно, но прояснение структуры основных способностей души
не менее важно, чем получение нового, т.е. синтетического знания в сфере внешнего или внутреннего опыта. Парадокс, однако, в том, что Кант, похоже, стремится вывести за пределы эмпирического учения о душе все подобные исследования.

Эмпирическая психология, как отмечает Кант, показывает, как применяются способности, но не как они должны применяться, т.е. получается, что она не касается необходимых законов или форм мышления, чувства и т.д. Его можно понять. Если эмпирическая психология действительно эмпирична, то она должна оправдывать свое название, строиться на опыте. А опыт не дает всеобщности и необходимости. Поэтому создается впечатление, что все всеобщее и необходимое, что открывается в самонаблюдении, по Канту, не должно приписываться опыту и должно быть отнесено не к эмпирической психологии, а к другим наукам: этике, логике, трансцендентальной философии. Вместе с тем нельзя не признать, что выдержать эту линию крайне сложно. Как можно говорить об эмпирических законах применения душевных способностей, предварительно не определив последние? Так обычно и поступали вольфианцы в своих эмпирико-психоло-гических трудах. Но дефиниции психических способностей вовсе не являют собой обобщение отдельных случаев их применения. Они – результат всматривания во всеобщую структуру этих способностей, для чего в принципе достаточно одного или немногих случаев их применения. Значит, чтобы сохранить верность своим заявлениям, Кант должен был бы трактовать эмпирическую психологию как прикладную логику, этику и т.д. В этом случае он мог бы вывести за ее пределы дефиниции способностей. Но даже если Кант и обдумывал такую возможность, он не реализовал ее. В лекциях по эмпирической психологии он как раз не рассуждал о частностях,
а показывал психические способности с их сущностной стороны. И там он не говорил, что его выкладки носят случайный характер. Более того, Кант иногда прямо ссылался на дефиниции эмпирической психологии при возведении трансцендентальных конструкций, которые, по его замыслу, должны быть совершенно надежны. Едва ли он мог бы поступать так, если бы считал, что упомянутые дефиниции получены индуктивным путем. Одним словом, как и в случае
с рациональной психологией, за термином «эмпирическая психология» у Канта скрываются две разные дисциплины: учение о каузальной связи явлений внутреннего опыта и дескриптивная наука о всеобщих формах внутреннего опыта, т.е. о душевных способностях. Говоря о специфике эмпирической психологии, Кант апеллирует к первой, но практикует вторую.

Эмпирическую психологию как учение о душевных способностях логично именовать аналити-ческой эмпирической психологией, как учение о частных законах их применения – синтетической. В самом деле, последняя получает свои результаты по итогам обобщения эмпирических данных внутреннего опыта, а все подобные знания имеют синтетический характер. Аналитическая же эмпирическая психология эксплицирует структуру того, чем каждый уже изначально обладает,
а именно психических способностей, что соответствует кантовскому пониманию аналитических суждений. Отсюда – необходимость и всеобщность ее положений. Однако за ней можно сохранять название эмпирической психологии, так как, во-первых, сами эти способности не подлежат в этой дисциплине априорному дедуцированию, а, во-вторых, прояснение их структуры осуществляется интроспективными методами, т.е. через внутренний опыт.

Но почему же Кант фактически излагал в лекциях аналитическую эмпирическую психологию, а в методологическом и классификационном плане говорил о синтетической? Скорее всего это объясняется тем, что в общей системе наук он коррелировал эмпирическую психологию
с эмпирической физикой, которая заведомо является синтетической наукой. Однако на этот вопрос можно взглянуть и с другой стороны: почему Кант не излагал в лекциях по психологии синтетическое учение о душе? Наиболее правдоподобный ответ состоит в том, что синтетическую часть эмпирической психологии Кант обычно рассматривал в курсе антропологии.

Отношение эмпирической психологии к антропологии заслуживает отдельного обсуждения.
В «Критике чистого разума» Кант пишет, что хотя эмпирическая психология по существу не относится к метафизике как науке, содержащей дискурсивные априорные синтетические познания, но пока она недостаточно развита, ее все же можно оставить в ней в качестве гостя, пока она не сможет переехать в собственный дом в обстоятельно разработанной антропологии (составляющей пару эмпирического учения о природе). Еще в 60-е годы Кант говорил о необходи-мости предпосылать эмпирическую психологию метафизике, чтобы те, кто не интересуется абстрактными вопросами, могли тем не менее получить самые необходимые сведения о чело-веческой природе в популярном изложении. В зимнем семестре 1772-1773 годов он начал чтение приватных лекций по эмпирической психологии, решив назвать этот курс «антропологией» отчасти, возможно, потому, чтобы не возникало ощущение, что он дублирует аналогичные лекции, которые он по-прежнему читал в общем курсе метафизики, тем более что в качестве учебного пособия для тех и других он использовал одну и ту же главу «эмпирическая психология» «Метафизики» А.Г. Баумгартена, где, кстати, встречается термин «антропология» и дается опреде-ление этой науки. Одновременно с началом лекционных курсов по антропологии Кант сокращает лекции по эмпирической психологии, о чем он сообщал в письме к М. Герцу от 20 октября
1778 года. Само это сокращение, как можно судить, сравнивая так называемые «гердеровские» лекции 60-х годов со студенческими записями 70-90-х годов, состояло в том, что он оставил
в них лишь дефинитивную часть. Итогом множества антропологических курсов стала публикация Кантом в 1798 году знаменитой «Антропологии с прагматической точки зрения».

Из сказанного очевидно, что эмпирическая психология действительно тесно связана с антро-пологией, развивающей ее проблематику. Однако понять, в чем состоит это развитие, не так просто, и для этого надо прежде всего уточнить контекст тогдашнего употребления термина «антропология». Хотя расцвет антропологических исследований в XVIII веке был связан именно
с деятельностью Канта, термин «антропология», конечно, был хорошо известен в Германии
и помимо него. Однако единства в ее понимании не было. Еще О. Касман на рубеже
XVI и XVII веков определял антропологию как «учение о человеческой природе», состоящее из двух частей – «психологии» и «соматологии». В сходном ключе об антропологии говорил
и Баумгартен, трактующий ее в «Метафизике» как философское познание человека как конечного существа, состоящего из души и тела. Однако такое понимание не было единственным. Многих не устраивало понимание антропологии как простой суммы наук о человеке, и они хотели видеть
в ней некую интегральную дисциплину. Подобная трактовка характерна, к примеру, для
Э. Платнера, Н. Трешова, считавших свой «Краткий набросок учения о человекознании или антропологии» первым учебником по антропологии, Ф.А. Кара и др. авторов. Но были и иные интерпретации. Так, П.Г. Вальсер в «психологической» части своих «Философских установлений» утверждал, что антропология, наряду с зоологией, входит в состав психологии. Экстравагантная классификация Вальсера показательна как демонстрация разнобоя в трактовках антропологии, лишь усилившегося после появления кантовских сочинений.

Дело в том, что сам Кант полагал, что «прагматическая антропология», о которой идет речь
в одноименной работе 1798 года и на которой он со временем стал акцентировать свои лекции по антропологии, есть лишь одна из разновидностей знания о человеке. Кант перечисляет и другие виды антропологии – «теоретическую», «практическую», «эмпирическую», «трансценденталь-ную», «схоластическую», «физиологическую». При этом речь идет о разных вещах. Так что уточнять отношение антропологии к психологии надо дифференцированно – иначе, как это получилось, к примеру у Э.Ф. Бюхнера, трудно пойти дальше самого общего вывода, что антропология у Канта «есть эмпирическое знание о человеке в мире и обществе». При дифференцированном же подходе, опробованном, к примеру, Р. Брандтом или С. Хесбрюгген-Вальтером, целесообразно начать с «физиологической антропологии». Она, по Канту, есть изучение физических аспектов человеческой жизни, в том числе и физиологических механизмов, связанных с психикой. Физиологическая антропология входит в состав «схоластической антропо-логии», отыскивающей всеобщие человеческие свойства, а также их причины. Примером антропо-логии такого рода является, по Канту, «Антропология для врачей и философов» Э. Платнера.

В принципе, Кант не возражал против такого рода изысканий. Он даже включился в спор об «органе души», написав по просьбе Самуэля Томаса Земмеринга (1755-1830) послесловие к его книге «Об органе души». Тем не менее, в целом Кант не очень верил в перспективность психофизиологических разработок, так как считал их областью гипотез.

Сложнее понять, что такое «трансцендентальная антропология». Сложнее потому, что Кант, по наблюдению Р. Брандта, употребляет этот термин всего один раз, говоря о ней в контексте «самопознания рассудка и разума». По смыслу, впрочем, ясно, что трансцендентальная антропология – это учение о человеке как носителе априорных способностей познания, воли, т.е. практического разума и чувства. Трансцендентальная антропология должна, таким образом, суммировать выводы кантовских «Критик». Именно она должна отвечать на вопрос «что такое человек?» как главный вопрос философии, к которому, как сообщает Кант в компендии по «Логике», составленном по просьбе автора его учеником Г.Б. Йеше, сводятся три других, известных еще из «Критики чистого разума»: «что я могу знать?», «что я должен делать?», «на что я могу надеяться?»

Конечно, вопрос «что такое человек?» может быть поставлен и на эмпирическом уровне,
и тогда ответ на него можно искать не только в трансцендентальной, но и, скажем,
в прагматической антропологии. Но этот ответ уже не будет прямым следствием решения трех главных вопросов критицизма. Ведь «прагматическая антропология» – это эмпирическое учение
о человеке с точки зрения его практических целей, могущее принести ему пользу и способствовать его совершенствованию.

И теперь мы можем уточнить отношение эмпирической психологии к антропологии в целом. Антропология состоит, по Канту, из трансцендентальной и эмпирической части. Эмпирическая основана на опыте и включает в себя теоретический и прагматический разделы. Ядром теорети-ческой, или схоластической, антропологии является эмпирическая психология. Она устанавливает общие психические законы и душевные свойства. Их причины в мозге отыскивает физиоло-гическая антропология, также входящая в состав схоластической антропологии. В свете этой классификации эмпирическая психология по праву может быть названа «краткой антропологией», но не краткой прагматической антропологией. Эти дисциплины не перекрываются. С одной стороны, теоретическая основа прагматической антропологии шире эмпирической психологии – если брать ее в том виде, в каком Кант преподавал ее в 70-е годы и последующие десятилетия, т.е. аналитической эмпирической психологии. В нее, к примеру, не входит учение о темпераментах, психических отклонениях, о факторах, способствующих развитию психических способностей или, наоборот, мешающих ему и т.п. Это предмет синтетической эмпирической психологии. Если же объединить эти разнородные дисциплины, то в итоге получится эмпирическая психология
в широком смысле как психологическая часть эмпирической теоретической антропологии.

Итак, в каком-то смысле прагматическая антропология шире эмпирической психологии даже и в теоретическом аспекте. Но с другой стороны, прагматическая антропология использует не все наработки и дефиниции эмпирической психологии, а лишь те, которые допускают практическую интерпретацию. И эта интерпретация в любом случае меняет тон всех изысканий – даже при полном совпадении материала. Скажем, неотъемлемым компонентом науки о человеке в широком смысле является самонаблюдение. В лекциях об эмпирической психологии Кант вводит эту способность, замечая, что пусть это и не совсем естественное состояние человека, но все же наблюдать за самим собой нужно хотя бы для «ревизии», т.е. ревизии собственного ума.
В «Антропологии» он меняет тон, рассуждая о том, что повышенное внимание к себе может довести до сумасшествия. И здесь именно «прагматическая» логика: Канта интересует, к каким конкретным последствиям для человека может привести практика самонаблюдения. Эта прагматическая тенденция прослеживается в антропологии буквально во всем. К примеру,
в контексте эмпирической психологии сложно представить себе, что в главе о воображении вдруг зайдет речь о водке, пиве или вине. В «Антропологии» же это нормально. В самом деле, употребление спиртного оживляет воображение, и Кант должен в практическом плане оценить, можно ли пить, полезно ли такое возбуждение ума и т.п. Водку, к слову, Кант не одобряет, считая, что она может обозлить человека, но против вина особых возражений не имеет. Законен
в «Антропологии» и вопрос о курении. Кант, сам курильщик, полагает, что трубка помогает сосредоточиться. Примеры можно приводить и дальше. Скажем, касаясь памяти, Кант обсуждает ее не в контексте ее внутренних механизмов – об этом он говорит вскользь – но в аспекте того, какие бывают способы совершенствования этой душевной силы, насколько она совместима
со способностью суждения и т.д. Вопросы же, не имеющие практического смысла, Кант обходит. Так, «исследование того, что есть по своей природе сон … находится вне области прагматической антропологии, ибо из этого феномена нельзя вывести правила поведения в состоянии, когда человек видит сны».

Выяснив отношение эмпирической психологии к антропологии, нельзя обойти молчанием
и ее связи с другими науками. Если говорить о синтетической эмпирической психологии, то именно ее априорные формы должна была бы задавать рациональная психология в ее естественнонаучной разновидности. Первая точно не имеет отношения к метафизике и, по Канту, не может быть математизирована. Она также не может быть основанием логики, этики, так как последние изучают необходимые законы мышления и воления. Совершенно иначе обстоит дело
с аналитической эмпирической психологией. От естественнонаучной рациональной психологии ее отличает не партикулярность суждений, а то, что ее всеобщие положения характеризуют не связи предметов внутреннего опыта, а структуру душевных способностей. Гораздо большее сходство
у нее с трансцендентальной философией, которая тоже трактуется Кантом как аналитическая наука о душевных способностях. Однако, в отличие от трансцендентальной философии, аналитическая эмпирическая психология не занимается вопросами об условиях возможности априорных познаний, а также о самом априорном статусе способностей. Кроме того, Кант выводит за пределы эмпирической психологии рациональные доказательства – она трактуется как дескриптивное учение. Правда, он не обозначил этот момент с такой четкостью, которая исключала бы другие варианты. Но в любом случае аналитическая эмпирическая психология дает материал для всех разделов трансцендентальной философии, и не только трансцендентальной философии, но и других наук. Так, разработка учения о мышлении превращает эмпирическую психологию в логику, о чувстве – в учение о вкусе, о воле – в этику. В итоге, аналитическая эмпирическая психология берет в системе Канта на себя роль базисной, фундаментальной науки. Парадокс, однако, в том, что именно эта наука оставлена Кантом в методологической изоляции
и, соответственно, в бесправном положении. Все ее вышеприведенные характеристики были даны «по факту», т.е. на основе того, в каком ключе Кант излагал ее с содержательной стороны.
И теперь самое время эксплицировать эту содержательную сторону аналитической эмпирической психологии Канта – нас интересует только она, так как синтетическая эмпирическая психология как индуктивная дисциплина не имеет отношения к философскому учению о душе.

Главная цель аналитической эмпирической психологии – классификация и дефиниции способностей души. Этим, правда, она не ограничивается. Поскольку эмпирическая психология анализирует основные способности души, Кант считает возможным перенести в нее из вольфианской рациональной психологии и редукционистскую проблематику, т.е. вопрос об изначальной основной силе души. По крайней мере, в «Психологии L1» он говорит, что рассмотрение этой темы завершает эмпирическую психологию. Однако, в отличие от Баумгар-тена, под влиянием которого он решился на этот перенос, а также Вольфа, Тетенса, Эберхарда и других авторов, Кант не видит особых перспектив в вопросе о редукции психических способностей. В более ранних «гердеровских» лекциях, в которых заметно влияние идей Крузия, Кант вообще утверждал, что всякая субстанция может иметь много основных сил, не будучи при этом сложной, и что у души много сил. Однако в «Психологии L1» его позиция меняется и он подтверждает правильность вольфианского аргумента, заключающего от единства души
к единственности ее основной силы, считая очевидным, что в душе есть только одна основная сила, из которой возникают все изменения и определения. Вместе с тем, он дает понять, что эта сила недоступна для познания.

В принципе, такая установка совместима с психологическим редукционизмом – вспомним хотя бы позицию Юма или Тетенса. Но Кант вообще противник подобных методов. Он уверен, что мы никоим образом не в состоянии вывести все действия души и ее различные силы
и способности из одной основной силы. Кант считает это бесперспективным делом из-за их реальных различий, обнаруживающихся в рефлексии: поскольку же мы находим в человеческой душе реальные определения или акциденции существенно различного вида, то любой философ напрасно будет пытаться вывести их из одной основной силы. Таким образом, Кант склонен, скорее, умножать способности, что, конечно, не означает, что он вообще не допускает никакого сведения одних душевных сил к другим. Скажем, память редуцируема к репродуктивному воображению. Но воображение – уже основная способность души. Помимо воображения, Кант причисляет к таковым разум и рассудок a priori, а также чувственность. Кроме познавательной силы, т.е. теоретической способности души, он упоминает еще и о «способности удовольствия
и неудовольствия», а также о «способности желания».