Кризис декадентских направлений в критике

Развитие литературной критики – процесс безостановочный, и этапы его неразрывно связаны с этапами развития непосредственно литературного творчества. Условимся прежде всего о хронологических границах – практически имеется период примерно с 1895 года, когда появились первые манифесты и стихотворные сборники русских декадентов, до 20-х годов XX века, когда окончательно сошли с литературной сцены поэтические школы и направления, задававшие тон в предреволюционную эпоху, а отдельные  крупные поэты, начинавшие в лоне этих школ и направлений, влились, каждый со своими традициями, поисками и открытиями, издержками  и приобретениями, в общий поток уже советской поэзии.

Внутри этого периода можно выделить четыре более узких периода, каждый из которых имеет свою окраску. Это будут 1895-1902 – время первоначального формирования декадентстко-символистской поэзии; затем 1903-1909 – время подъема «второй волны» символизма, ознаменованное в первую очередь «религиозной горячкой»; далее семилетие 1910-1916, когда на смену символизму, переживавшему свой кризис и распад, пришли новые декадентские течения – акмеизм и футуризм; и, наконец, первое пооктябрьское пятилетие, когда все эти течения еще давали о себе знать.

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ
КОНЦА XIX – НАЧАЛА XX ВЕКОВ

Русское литературно-критическое творчество конца XIX – начала XX века было временем крутого перелома, отречения от старого, сложившегося, и поисков нового. На рубеже XIX и
XX столетий острое ощущение кризиса всего господствующего миропорядка охватило многих и очень разных литераторов  с непохожими позициями, путями и судьбами.

С большими претензиями на пересмотр литературных традиций выступил Н. Минский в статье «Старинный спор» (1884), а затем в книге «При свете совести» (1890), положивших начало русскому декадансу. В этом же русле были статьи П.Д. Боборыкина «Наша литературная критика» (1883) и «Красота, жизнь и творчество» (1893). Проповедь мистики, «чистого искусства» пронизывает и объемистый том статей Волынского (А.Л. Флексера) под названием «Русские критики» (1896).

Волынский декларировал свое полное отрешение от «политики». Он заявлял, что «истинная критика» не может гнаться за минутным «содержанием», она должна иметь дело с «вечными ценностями». Критика «должна следить за тем, как поэтическая идея, возникнув в таинственной глубине человеческого духа, пробивается сквозь пестрый материал жизненных представлений и взглядов автора». Волынский не считал, что идеи и «материал представлений» — сами продукты среды; он старался противопоставлять их друг другу.

Г.В. Плеханов написал на книгу Волынского полную иронии статью «Судьбы русской критики». Он показал, что кроется за фразами автора о «дуновении вечных идеалов», о «вдохновениях свыше». «Его теоретическая философия, — писал Плеханов, — сводится к совершенно бессодержательным фразам, его практическая философия есть не более как чрезвычайно плохая пародия на нашу «субъективную социологию».

Категоричность некоторых заявлений и оценок Волынского ошеломляла литературную общественность и давала лишний повод к ожесточенным дискуссиям. Пафос поэзии Пушкина, говорил Волынский, не в том, в чем его видел Белинский. Пушкин не реалист, не социальный писатель, а певец широкого размаха русской души, любви и грусти, глубоко спрятанного религиозного чувства. Остался для Белинского «невыясненным» и Лермонтов, не разгадал он и пафоса творчества Гоголя. Крайний субъективизм Волынского можно расценивать как, пускай и неосознанную, попытку взглянуть на литературную классику с иных, более нетрадиционных позиций.

В несколько более усложненном виде идеи модернистского разложения проводил В. Розанов. Он вызывающе выступал со своими статьями. С ним, парадоксалистом, автором книг «Уединенное» (1912), «Опавшие листья» (1913, 1915), спорили М. Горький, Н. Михайловский, А. Луначарский, М. Протопопов, Андреевич (Е.А. Соловьев) и даже «свои» — Д. Мережковский, Н. Минский, А. Белый.

В статьях, озаглавленных «Почему мы отказываемся от «наследства 60-70-х годов»?», «В чем главный недостаток «наследства 60-70-х годов»?», Розанов прямо говорил, что дети имеют право отрицать отцов, что «смена зеленого убора» — закон жизни, что мы ищем «другой правды». Прошлые поколения верили в торжество разумных, демократических начал общественной жизни, а Розанов в них уже не верил. В статье «Три момента в развитии русской критики» Розанов считал, что не Белинский и не Добролюбов, а Ап. Григорьев и Н. Страхов являются подлинными представителями и выразителями русской критики. Розанова привлекали «поздние фазы славянофильства».

В книге «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф.М. Достоевского» (1906) Розанов истолковал идеалы автора «Братьев Карамазовых» как «жажду земного бессмертия». Розанову было важно доказать, что «человеческое существо иррационально», только религия и страдание облагораживают его.