Начало военных действий

В четыре часа пополудни 30 июля 1914 г. Император Николай II подписал приказ о полной мобилизации Русской армии. В шесть часов вечера аппараты Центрального телеграфа Петербурга разнесли во все концы империи роковой приказ. Приказ о мобилизации был встречен обществом с ликованием. Россия защитит своего славянского союзника. У нее будут шесть миллионов солдат против трехмиллионной австрийской армии. Начальник германского генерального штаба Мольтке дал своему австрийскому коллеге совет немедленно начать свою мобилизацию. В Петербург кайзеровское правительство послало ультиматум «прекратить все военные меры, направленные против нас и Австро-Венгрии» в течение двенадцати часов. Россия отвергла этот ультиматум.

Уверенная в победе над неповоротливой, неорганизованной военной машиной России, Германия готовилась объявить войну России. Германский ультиматум Франции (с требованием отдать под германское командование приграничные французские крепости) истекал в час дня
1 августа 1914 г. Посол Шен явился в министерство иностранных дел за два часа до обозначенного срока. В 11 часов вечера 31 июля граф Пурталес сообщил Сазонову, что если Россия до полудня следующего дня не остановит своей мобилизации, Германия мобилизует всю свою армию. Срок ультиматума оканчивался в полдень 1 августа. Но Пурталес явился только в семь вечера. (Именно в это время передовые германские части вступали в Люксембург). С распухшими водянистыми голубыми глазами, с трясущейся белой бородкой клинышком, красный, задыхаясь от волнения, он дрожащими руками передал Сазонову акт объявления войны.

Адмирал Тирпиц (Тирпиц Альфред фон (1849-1930), германский гросс-адмирал (1911).
В 1897-1916 гг. - морской статс-секретарь (министр) Германии), и не он один, неустанно задавал вопрос: зачем нужно объявлять войну и брать на себя позор стороны, совершающей нападение, если Германия не планирует вторжения в Россию?

1 августа глава русской военной миссии граф Игнатьев телеграфировал в Петербург, что французское военное министерство абсолютно серьезно предлагает России вторгнуться в Германию и начать наступление на Берлин.

2 августа в громадном Георгиевском зале Зимнего дворца, перед двором и офицерами гваридии, в присутствии лишь одного иностранца – посла Франции – император Николай на чудотворной иконе Казанской Божьей Матери (перед которой молился фельдмаршал Кутузов накануне отбытия к армии в Смоленск) повторил слова императора Александра I, сказанные в 1812 г.: «Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле».

Более часа обсуждал император Николай и посол Бьюкенен (Бьюкенен Джордж Уильям (1854-1924), английский дипломат. В 1910-1918 гг. - посол в России. В годы Первой мировой войны был связан с кадетами и октябристами, поддерживал Временное правительство) текст телеграммы королю Георгу (Георг V (1865-1936), английский король с 1910 г., из Саксен-Кобург-Готской (с 1917 г. - Виндзорская) династии, второй сын короля Эдуарда VII), содержащей русский анализ причин начала войны. Петербуржцы собрались перед построенным Джакомо Кваренги дворцом посольства Англии, выходящем одной стороной на набережную Невы, другой – на Марсово поле. Волнение толпы продолжалось до 5 часов утра 3 августа.

Французский посол вынес впечатление, что русский народ, которые не хотел войны, будучи застигнутым врасплох, твердо решил взять на себя ее бремя. Осведомитель докладывал послу Палеологу о силе общенационального порыва в России. Даже руководители социалистических партий проповедуют верность воинскому долгу, но они убеждены, что война приведет к торжеству пролетариата. Война сблизит все социальные классы, непосредственно познакомит крестьянина с рабочим и студентом, она выявит недостатки бюрократии, заставит правительство считаться с общественным мнением, в дворянскую касту вольется демократический элемент офицеров запаса. Что касается правительства и правящих классов, то они пришли к выводу, что судьба России отныне связана с судьбами Франции и Англии. Надолго ли сохранится эта решимость? Пока никто не выражал сомнений открыто, вокруг говорили о дуэли славянства и германизма, о великом союзе России с Британией и Францией, которому суждено повелевать миром.

Патриотизм первых дней был безусловно искренним. Но и у этого чувства корни оказались недостаточно глубокими. Англичане, французы немцы не крушили посольств противника, они не переименовывали своих столиц, но они закусили удила недолго мертвой хваткой. А в русских деревнях, откуда пришли на фронт миллионы солдат, никто не имел ни малейшего понятия, по какому поводу и за что ведется эта война. Фаталистическое приятие смерти не могло компенсировать энергичных и разумных долговременных упорных усилий. За “веру, царя и отечество” нужно было воевать не только храбро, но и умно, да что там крестьяне, вожди армии - ее генералы выделили из своей среды истинно талантливых полководцев только ко второму-третьему году войны, и процесс этого выделения был исключительно кровавым.

Даже молодые генералы не сумели овладеть всей картиной индустриальной войны, в которую бросила их судьба, они не сумели избавиться от стереотипов старой эпохи, погубили честолюбивых и бравых поручиков и безо всякого таланта распорядились судьбой первого, лучшего набора крестьянской массы и городских мастеровых. Собственно уже первое августовское поражение в Восточной Пруссии вселило в русских военачальников чувство неполноценности, они били австрийцев и турок, но практически никогда немцев.

Противостоящие страны предполагали, что война будет скоротечной. Кайзер пообещал своим солдатам, что они вернутся домой “еще до того, как с деревьев опадут листья”. Русские и германские офицеры обещали быть в столицах друг друга самое большее через шесть недель. Офицер русской гвардии просил совета у личного врача царя: брать ли ему с собой парадный мундир для входа в Берлин, или получить позже с курьером? Британский военный атташе утверждал, что “имеются веские финансовые причины, из-за которых великие державы не смогут выдержать долгой войны”. Тех в Петрограде, кто предполагал шестимесячную продолжительность войны, считались сугубыми пессимистами. Ни Германия, ни Франция, ни рассудительная Британия не предвидели войны сроком более нескольких месяцев.