Подготовка и ход Брест-литовской конференции

Были ли большевики, поставившие все на мировую революцию, предельно наивными? Едва ли. Волна забастовок поразила в январе 1918 года Германию. Миллионы рабочих на самых крупных предприятиях выдвинули требование мира без аннексий. В нескольких городах были созданы рабочие советы. Волна социального протеста прокатилась и по Франции, где активизировались силы, которые несколько позже создадут достаточно мощную коммунистическую партию. Всеобщий социальный крах не был в то время отвлеченным социальным пугалом.

Первыми на переговоры в середине января 1918 г. в Брест явились самозваные представители Украины, которые, ссылаясь на декларацию советского правительства о праве народов на самоопределение, хотели заключить с Германией свой собственный мир. Их прибытие Кюльман и его заместитель Гофман стремились использовать в случае несговорчивости петроградской делегации. Украинская делегация столовались вместе с германской и всячески давала понять, что с ней договориться будет проще. Немцы, не намеренные воссоздавать независимую Польшу, с легкостью обещали украинской Раде присоединение к Украине Холмщины. Вовсе не обрадовались прибытию украинской делегации австрийские представители. Австро-Венгрия боялась “инфекции” сепаратизма и раскола в собственных рядах: если бы она согласилась на присоединение Холмщины к Украине, то рискнула бы навлечь смертельную ненависть со стороны австрийских поляков, а если бы согласилась на определенную степень автономии украинских земель в составе Австро-Венгрии, то тем самым поставил бы вопрос о праве прочих народов на самоопределение в своем многонациональном государстве.

Позже Троцкий вспоминал, что пребывание в Бресте было для него равнозначно визиту в камеру пыток. Но он знал, что у правительства большевиков нет средств отразить германское наступление. Первым требованием прибывшего в Брест Троцкого было перенесение переговоров в Стокгольм - в столице нейтральной Швеции наличие у России западных союзников ощущалось бы больше, а возможности революционной пропаганды в обоих воюющих лагерях увеличивались. Немецкая сторона недооценила Троцкого. В течение нескольких недель шел словесный бой между ним и Кюльманом, и немецкий чиновник, вначале не видевший угрозы в русском эксцентрике, вынужден был все чаще оставлять поле словесной битвы. Наряду с речами, предназначенными явно не для германских официальных лиц, Троцкий выпускал по радио обращения “всем, всем, всем”, и, поскольку мир следил за Брестской эпопеей, идеи русской революции распространялись самым эффективным образом.

Кульминацией германской политики раскола России было подписание в Брест-Литовске сепаратного мирного договора между Германией и Украиной. Начальник политического департамента германского генерального штаба генерал Бертерверфер полагал, что потеря Украины будет решающим ударом по России: она будет отделена от Черного моря и Проливов, отделена от балканских народов, лишена лучшей климатической зоны. Вожди рейха ликовали: Польша замыкалась Украиной в германской зоне влияния, мост между германизированными Прибалтикой и Украиной делал ее стратегически неуязвимой. По вопросу об Украине Троцкий заявил, что делегаты Центральной Рады не уполномочены вести самостоятельные переговоры от имени Украины, так как еще не установлена граница между Советской Россией и Украиной.

Большевики игнорировали “самостийников”, и их позиция, по сведениям немцев, все более соответствовала складывающейся на Украине действительности. Центральная Рада и временное украинское правительство вскоре бежали, а большевики возобладали на Украине.
В Брест-Литовске появились новые украинцы (Медведев и Шахрай), уполномоченные вести мирные переговоры не от имени Центральной Рады, а от лица образованного в Харькове большевистского правительства Украины. Троцкий заявил представителю Рады Любинскому, что власть Центральной Рады распространяется лишь на его комнату в Брест-Литовске.

Время шло, красноречие Троцкого было признано всем миром, а формальное определение отношений России и Германии откладывалось на будущее. Генерал Гофман заявил, что германская сторона не намерена вступать в длительные дискуссии. Некоторые истины для нее уже самоочевидны. Так, вопрос об окраинных областях России германская сторона считает решенным – представители этих областей высказываются за отделение от Советской России, и немцы склонны поддержать их намерения. Троцкий немедленно заговорил об аннексиях, и никто не смог оспорить убедительности его слов. Мир слушал и видел, какой мир видится Берлину справедливым. Начавшаяся как беспроигрышная для немцев, дипломатическая партия стала оборачиваться их пропагандистским поражением. Немцы прекратили дебаты и потребовали дать ответ в течение трех дней. Троцкий запросил отсрочки в 10 дней для отъезда делегации в Петроград с целью консультации с Лениным и Совнаркомом. Самоуверенные немцы понимали, что их условия могут заставить даже слабое большевистское правительство возобновить военные действия.

Британский министр иностранных дел Бальфур предложил союзным послам довести до сведения русских, что, согласно решениям Парижской конференции, союзные правительства готовы на межгосударственном уровне рассмотреть вопросы о целях войны, о возможных условиях справедливого и прочного мира. Однако Россия будет приглашена на совет союзников только после появления устойчивого правительства, признанного своим народом.

Союзные правительства выложили перед большевистским правительством свой последний козырь: до сих пор ни один германский государственный деятель не сказал ни единого слова о том, что идеалы русской демократии хотя бы в какой-то мере признаются германским императором и его правительством. Союзники готовы оказать России военную помощь. Резонно ли ожидать более обещающих предложений?

Западные союзники знали, что в настоящий момент требовать от России выполнения ею своего союзнического долга означает играть на руку Германии. Каждый день удержания России в войне вопреки ее собственной воле будет только ожесточать ее народ. Если же освободить ее от обязательств, то ее национальное чувство – в свете неизбежно жестоких условий мира – обратится против Германии. Поспешность может ослабить позиции Британии и Запада. В конечном счете, самое худшее, что может случиться – это русско-германский союз после войны, вот он-то, определенно будет направлен прежде всего против Великобритании. В Лондоне страшились уже не насущной угрозы, а того тектонического геополитического смещения, который мог вызвать союз двух крупнейших государств Евразии. Вопреки признанному хладнокровию бриттов, фатализму французов и нерастраченной энергии американцев, западная ветвь Антанты буквально агонизировала. Лондон и Париж, с одной стороны, отказывались искать общий язык с красным Петроградом, а с другой – смертельно боялись оставлять формирование внешней политики новой России на самотек.

В эти переломные недели американцы действовали с основательностью и энергией людей, переделывающих мир. Как и в ряде прочих межсоюзнических вопросов, Вильсон здесь пошел своим путем. Создавалось впечатление, что американцы ощутили свой шанс в России. Они полагались на свою энергию и действовали с предприимчивостью неофитов. Отчасти они были удовлетворены растерянностью старых столиц Европы (как уже говорилось, из опубликованных тайных договоров они узнали, что в мире победившей Антанты не было места новой мощной Америке). Если планировавшийся Антантой мир рухнул, то и слава Богу. В отличие от ставших “неконтактными” англичан и французов, посол Френсис поручил своим людям установить связи с Троцким.

Теперь немцы имели возможность перевести до 100 своих дивизий с Восточного фронта на Запад, что вызывало паническое состояние в западных столицах. Перед Западом стояли задачи, требовавшие немедленного решения, таких как блокирование последствия выхода из войны Румынии. На Юге России генерал А. Каледин начал формировать воинские части, противостоящие большевистскому режиму. В Лондоне задавали вопросы о том, кто такой Каледин, каковы масштабы его движения, имеет ли оно будущее.

В возникающем идейном споре России и западных союзников президент Вильсон взял на себя роль своего рода посредника. С одной стороны, Вашингтон не последовал за планами участия в русском расколе. С другой стороны, американское правительство стало убеждать Петроград, что тот, отказываясь понять позицию Запада, действует во вред себе. В пику утверждениям советского правительства о том, что между двумя лагерями, ведущими мировую войну, нет особой разницы, Вильсон выдвинул тезис, что нет разницы между мирными предложениями правительств Ленина и предложениями кайзеровской Германии. Оба они примерно фиксируют статус-кво, а это в условиях борьбы немцев на чужих территориях объективно санкционирует аннексии.

На этом пути “двойного подхода” президент Вильсон сделал важный поворот. Он, по существу, отмежевывался от прежней антантовской дипломатии и выражал несогласие с тайными договорами, опубликованными большевиками. Цели Америки в этой войне гораздо больше соответствует стандартам справедливости. Главная ее цель – не территориальные изменения, не сокрушение соперника, не укрепление союзников, не обретение мировых контрольных позиций, а гарантирование условий для реализации в мире демократической формы правления. Именно это американское отличие от союзников, именно эту американскую приверженность идеалам демократии президент Вильсон хотел донести до бушующего моря русской революции.

Итак, в русской политике Америки наметились две линии. В самой России американские дипломаты руководили пропагандистской кампанией в пользу дружбы в Америкой, которая поможет России, а в Вашингтоне уже обсуждали возможность (12 декабря 1917 г.) содействия сепаратистам в борьбе против центра, если этот центр все же откажется быть партнером.
В качестве альтернативы центру Вашингтон на этом этапе видел (как и англо-французы) лишь активного на Дону генерала Каледина. Но у американцев в отличие от англо-французов в это время не было тесных контактов с небольшевистскими силами в России, не было ни связей, ни опыта, ни системы коммуникаций. В результате активизации американской дипломатии Запад перестал быть холодно-враждебным по отношению к России монолитом. Америка показала свою дружественность, а Британия – готовность отомстить за измену. По мере развития событий в начале 1918 г. это различие позиций Вашингтона и Лондона-Парижа начинает еще более увеличиваться. Британский кабинет позитивно решил вопрос о посылке помощи атаману Каледину.

Нет сомнений, что Вильсон понимал смелость своего шага. Он предвидел оппозицию не только со стороны противника – Центральных держав, но и со стороны ближайших союзников. Западные союзники без труда увидели в этой программе моменты, которые были направлены против их мировых позиций.

Американский посол как дуайен дипломатического корпуса предложил всем дипломатам отправиться на открытие Учредительного собрания (4 января 1918 г.), но большинство дипломатов отклонили эту идею. Требование большевиков признать их власть сразу же антагонизировало большинство Учредительного собрания. Первый шаг к расколу России и Гражданской войне был сделан.

5 января 1918 г., день разгона Учредительного собрания, явился важным рубиконом для взаимоотношений Запада и России. Советское правительство заявило английскому правительству, что намерено назначить своего представителя в Лондоне. Было ясно, что если английское правительство откажет советскому правительству, то английское представительство в России будет поставлено под вопрос. Посол Бьюкенен указал своему министерству иностранных дел на важное, решающее значение выбора: военный кабинет должен либо прийти к деловому соглашению с большевиками, либо совершенно с ними порвать. Следовало помнить, что полный разрыв предоставил бы немцам большую свободу действий в России и лишил бы англичан возможности использовать в русской столице влияние своего посольства.

Но ситуация, когда Троцкий выехал в Брест-Литовск, толкала англичан к разрыву, и 6 января 1918 г., в последний день своего пребывания в Петрограде, посол Бьюкенен испытывал грусть.
17 января Бьюкенен прибыл вместе с руководителями военной миссии Великобритании в Лондон. 8 января 1918 года русская делегация во главе с Троцким возвратилась в Брест-Литовск. Она более жестко, чем прежде, отказалась принять германские условия: признать условия такого мира было для большевиков не менее опасно, чем возобновить военные действия. Германская сторона достаточно хорошо была осведомлена о внутренних сложностях коалиционного правительства большевиков. Она уже меньше ожидала сверхэнергичную пропагандистскую атаку Троцкого, обратившегося через головы дипломатов и правительств к народам Центральной и Западной Европы.

Наступил критический период для связей России с Западом. Западных союзников Россия покинула сама, теперь Центральная Европа грозила загнать ее в Приуралье. Несмотря на всю риторику, большевиков все же не покинул реализм: они неизбежно пришли к выводу, что ожидания мировой революции несколько завышены. Оставалось выбирать между выжиданием мировой революции из резко усеченного северо-восточного угла Европы и попыткой защитить основной массив российской территории. 21 января 1918 г. Ленин и десять его соратников проголосовали за подписание мира, а сорок восемь членов Центрального комитета РКП(б) - за возобновление военного сопротивления немцам. Брест-Литовский мир был для них абсолютно неприемлем. На поверхность всплыла удивительная формулировка Троцкого “ни мира, ни войны”. С нею нарком иностранных дел и прибыл к месту ведения переговоров с Центральными державами.

Здесь тоже назревали драматические события. Германия еще держалась, но Австро-Венгрия начала высказывать признаки слабости. Хлеба в ней осталось всего лишь на два месяца, и лишь “решение украинского вопроса” могло спасти двуединую монархию от краха.

10 февраля 1918 г. Троцкий заявил следующее: “Мы отказываемся подписывать эти жесткие условия мира, но Россия воевать более не будет”. Он не намерен подписывать никакого мира, но Россия выходит из состояния войны, распускает свою армию по домам и объявляет о своем решении всем народам и государствам. В напряженной тишине послышался восхищенный комментарий генерала Гофмана: «Неслыханно!» По впечатлениям Фокке, декларация Троцкого «была ударом молнии с ясного неба».

Переговоры были оборваны в четвертый раз. Советская делегация покинула Брест-Литовск и вернулась в Петроград. Пораженные немцы ждали. Первоначальная реакция немцев - изумление и ступор, но уже вскоре они поняли, что в их руки пала грандиозная удача. По прошествии означенных трех дней они заявили, что начинают наступление против Петрограда и Москвы. Троцкий ответил, что тем самым они нарушают условия перемирия, требующие 12-дневного предварительного уведомления о возобновлении военных действий. Перемирие на Востоке оканчивалось 17 февраля 1918 г. и не восстанавливалось в том случае, если русская делегация не возвращалась в Брест-Литовск. Германская военная машина, взвалив вину на петроградское правительство, выступила во всеоружии на Восточном фронте. Немцы начали продвижение своих войск.

9 февраля 1918 г. генерал Гофман потребовал от русского правительства передать Германии побережье как Балтийского, так и Черного морей, Эстонию, Ливонию и Украину. 13 февраля германские военные и политики обсуждали судьбу России на конференции в Хомбурге. Кюльман и Гинденбург сошлись во мнении, что Россия уже распалась на три части. Украина и Финляндия заключили мир с Германией, а военные действия ведет лишь Великороссия. Людендорф выступал за немедленный марш на Петербург, чтобы принудить новое русское правительство заключить мир на германских условиях. Кюльман, напротив, опасался, что взятие Петербурга возбудит русское национальное чувство. Следует думать о будущем германо-русских отношений. Русские никогда не простят немцам того, что их отбросили от Балтики.

Кайзер солидаризировался с военными: если сохранить России ее силу и оставить ее в покое, англосаксы непременно организуют ее в противника, постоянно направленного против Германии. Следует максимально ослабить Россию, а поход против нее подать как “полицейскую операцию”, организованную в интересах человечества. Вожди Германии требовали легализации телеграмм о помощи (т.е. подписания их некими квазигосударственными структурами) со стороны тех областей, которые германское командование намеревалось оккупировать и провозгласить независимыми. Гинденбург определил временной лимит: “Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля”. Людендорф зачитал заготовленную “телеграмму из Риги”. Необходимы такие же “просьбы” со стороны Украины и Финляндии.

К последней неделе февраля германские войска захватили Житомир и Гомель, дошли в Прибалтике до Дерпта, Ревеля (где большевики утопили одиннадцать подводных лодок, чтобы они не достались немцам). Передовые части немцев дошли до Нарвы и только здесь встретили настоящее сопротивление. Воевавший полтора года вместе с немцами финский батальон высадился в Финляндии и начал движение как против белых, так и против красных. 27 февраля пала старая ставка царя - Могилев, а немецкие самолеты впервые бомбили Петроград.

Ленин потребовал заключения мира на любых условиях, в противном случае он уходит в отставку. Недели героической позы окончились, наступило время суровых решений. С одной стороны, Троцкий отправил официальное предложение о мире немцам. С другой - он спрашивал англичан, смогут ли Британия и Франция оказать военную помощь, если немцы не ответят, и война продолжится. Ответа не последовало ни от Антанты, ни от Америки, и Россия пошла своим путем. В Петрограде Ленин бросил весь свой политический вес ради подписания договора с Германией – ради грядущей мировой революции, ради сохранения, пусть и усеченной, ее базы – Советской России. И он, используя даже угрозу выхода из правительства, добился того, что в ночь с 23 на 24 февраля 1918 года большинство в Центральном исполнительном комитете (116 против 85) проголосовало за подписание Брестского мира (В большевистском ЦК соотношение сил было еще более хрупким: 7 – “за” и 6 – “против”). Центральный Комитет большевиков принял суровые немецкие условия мира 9 марта 1918 года. Реальностью была сдача немцам трети территории европейской России.

Ликование в Германии по поводу вывода из борьбы огромного восточного противника было безмерным.

В Германии рейхстаг обсуждал Брест - Литовский мир 22 марта 1918 г. Многие полагали, что военные проявили боязливость - они предпочли бы получить для Германии гарантированный хинтерланд до побережья Тихого океана. Экономические условия Брест-Литовского мира не предполагали (как того желали немцы) простого восстановления торгового договора 1904 г., но фактически даже выходили за пределы этого соглашения, едва ли сделавшего Германию экономическим опекуном России.

Россия пала, но ее старые друзья на западе еще стояли. Германия захлебнулась своими успехами: чтобы контролировать несказанную добычу, она вынуждена была держать на Востоке десятки дивизий, которые более всего нужны были ей на Западном фронте. И был, по крайней мере, один позитивный элемент в унизительном для России договоре: западные союзники увидел в Брест-Литовске свою возможную горькую судьбу, и они удвоил усилия.

Фактически западные союзники отвергли Брест-Литовский договор, как навязанный силой. Так от лица Запада заявил французский министр иностранных дел Пишон. Мир при этом увидел в рукоплещущих Брестскому миру германских социал-демократах тех, кем они и были – шовинистов, а отнюдь не ожидаемых Лениным интернационалистов. Подорванными оказались иллюзии тех, кто в солидарности трудящихся видел “скалу”, твердое основание мировой истории.

Президент Вильсон, размышляя над Брестским миром, потерял всякую надежду на активизацию внутренней демократической оппозиции в Германии. Америка окончательно пришла к выводу, что силе может противостоять только сила. Началась подлинная американская мобилизация военных усилий. Американский президент выразил уверенность, что русский народ отвергнет договор и вернется в прежнюю коалицию. Никто на Западе так не отзывался о жертвах Брест-Литовска, как президент Соединенных Штатов.